Про деда и патриотизм. Много букв

Мой дед родился где-то в Западной Украине, сейчас уже и не помню, где именно. Рассказывал. Что там было много людей, которые говорили на непонятном ему языке. Большой белый дом, лошади, на которых его иногда сажал папа. А потом их репрессировали. Отца отдельно – и никогда ничего о нем они больше не знали, а их с мамой отдельно. Их – это сама мама, в ту пору ей было лет 25, дед — его звали Аликом, ему 4, и Сережа, младший братик, ему 2.

Саму дорогу из Украины в Сибирь дед не помнит. Единственное воспоминание – мама уходила, и пока не было ее. Брат плакал, потому что мерз и не умел укрыться. А сам Алик только глубже зарылся в тряпки на телеге и не помог брату. Мама вернулась – и отшлепала старшего, за то, что за маленьким не присмотрел.

Потом был их новый дом – про него дед знает больше, потому что мама рассказывала. Квадрат забора в поле, где переселенцы копали себе землянки. Дети пока были в «детсаду» — просто все вместе подальше от работающих мамок. Приставленная к ним женщина следила, чтоб не потерялись – и все. Кормить не кормили, утром и вечером. А потом наступила зима. В землянках, без нормального обогрева и одежды – а скоро и без еды. Дороги перемело, и продуктовый подвоз до них просто не добирался вовремя.

Кое-что дед из этой зимы уже помнит. В основном – холод и голод. Сидели зарывшись во все, что можно, не шевелясь, весь день. Мама уходила работать – и приходила вечером. Они ждали, в темноте, с едва тлеющей печуркой. Братика дед совсем не помнит, просто по ощущению – что не один.

Ближе к весне стало совсем туго, и из землянки не выходили не потому, что нельзя – а потому что сил не было. Мама плакала и почти не говорила с ними, просто ложилась рядом, и они об нее грелись.

Видимо, когда потеплело, снабжение стало лучше. И в какой-то момент мама пришла домой с хлебом, разрезала его на части, сунула кусок деду. Еще один – младшему Сереже. Вот это дед помнил хорошо, что он стоит возле стенки – а мама держит на руках Сережу, у него светлые кудрявые грязные волосы. Сережа не смог есть свой кусочек. Он отрывал маленькие кусочки, и складывал эти крошки в рот маме. Она плакала и ела. А потом он уснул и умер, только дед тогда этого не понял. Мама молча очень долго сидела с сыном на кровати – а он всё стоял и боялся подойти к ним. Потом она положила Сережу на кровать и снова ушла, ничего не сказав старшему. Дед лег рядом с Сережей по привычке, и тоже уснул.

Что-то из того, что было дальше, он помнит, что-то – со слов. Мама вернулась ночью, быстро его собрала. Сказала молчать и вывела из лагеря. Они очень долго шли, сначала вдвоем, и он то шел сам, то мама его несла на спине, потом – с каким-то мужиком. Этот мужик ночью перевез их по вскрывшейся реке Лене, между льдинами. За перевоз мать заплатила золотыми зубами. Они еще долго куда-то шли, ехали, прятались, потом осели в какой-то деревушке – а потом снова вернулись в Украину. Почти никого из семьи не осталось. Жили трудно.

Готовила ли мать побег? Дожидалась ли тепла и еды, обоза, в конце концов, чтобы наверняка знать, что по дороге можно пройти?.. Дед не спрашивал, мать не рассказывала. Про Сережу не вспоминали. Власть Советскую он не любил люто, с детства и на всю жизнь

* * * * * * * *

Жизнь как-то постепенно налаживалась. Ну, а потом началась ***. На момент начала *** дед был еще непризывного возраста, партизанил. Не столько даже оттого, что такой идейный, сколько по складу характера: он всегда был буйным, не с характером даже, а с норовом. Выпала возможность приложить свой норов в благое дело – ухнул в партизанское движение с головой. Я его спрашивала, а почему не к полицаям? Ты ж Советскую власть не любишь? Он посмотрел на меня таким неприятным долгим взглядом, выдохнул мне в лицо дым от беломорины и протянул: «Тююю, я с ней как с умной, а она у меня дурра… Родину разве выбирают? А полицаям я глотки резал»

По словам моей мамы, дед всегда нанимал мужиков, если была нужда корову резать, или свинью. Не мог переносить. Говорил – ни в чем не виноваты, не могу… Скотину всегда жалел – а людей никогда. Я уже и сама помню пару драк во дворе, в которых мой дед всегда с удовольствием участвовал даже еще и в 70 лет. С ним, правда, мало кто связвался, потому что он огромный, и бил всегда наверняка. Как-то разбушевавшегося мужика он вырубил одним ударом без размаха. Просто вышел из подъезда, подошел к буяну, дал в челюсть и ушел домой. Мужика скорая откачивала.

А полицаев и правда резал. Где-то хранились у него и награды еще того, партизанского, периода, и типа справочки «Юный партизан»… Он мало рассказывал про войну. Только если к слову пришлось, и если подвыпьет.

Призвали его в самом конце 1944. После учебки он успел еще повоевать, вошел с победоносной армией в Берлин. После Победы домой не отпустили, дослуживал свой срок в Германии. В тех войсках, которые насаждали в ампутированной ГДР новый общественный строй.

То, что он иногда рассказывал про те годы, грустно и страшно. Люди, которые подобострастно заглядывают в глаза или прячутся по сараям, поиски оружия. Расстрелы, деревенские девчонки, которые не особо сопротивлялись, дешевое спиртное, карательные операции, охрана чего-то, конвой… Послевоенное время тяжело далось и Германии, на территории которой тоже шли бои, да и новый строй поначалу не приживался.

Мать заболела и умерла без него. Он очень хотел успеть к ней, и не успел. Награды, которые к тому времени у него были, раздал пацанятам в деревне и уехал в Сибирь.

Есть фото, где он при параде: в медалях, в форме, с кудрявым чубом – красавец). Бумажки от наград тоже сохранились. Спрашивала, почему раздал: «Пацаны просили. Я им дал. Им интересно. А я не для медалей воевал. Не нужны мне медали за эту х**ню»

Он всегда ходи на парад к 1 и 9 мая. И на митинг 7 ноября. В 90-х, когда стало модно ругать Рашку и жаловаться на жизнь, он никогда не жаловался. И никому не разрешал при нем сказать хоть слово про страну в неуважительном тоне.

Говорил – что если б мать выбирать – он может и другую бы выбрал. Но у него была эта, и он жилы рвал, закон нарушал, взятки давал, чуть под трибунал не попал – пытался успеть увидеть ее живую, и не успел.

Что родин а- она как мать. Семью, брата, отца, мать, какую-то другую жизнь, которую он едва помнил, только большой дом и лошадь, у него отобрала не Родина, а люди, которые изломали его Родину, а Родина не виновата, и он нам бошки поотрывает, если услышит хоть слово против Родины…

Я вот все думаю. Хорошо, что он не дожил до того, что сейчас на Украине. Откопал бы ружье в подвале и пошел бы к ополченцам.

Не знаю, зачем пишу. Спасибо тем, кто дочитал.