#щастьебытьбеременной Часть 3.

В эту беременность всё шло не по плану, и логично было бы предположить, что и роды мои случатся так же, но я об этом не думала. Хотя, когда меня спрашивали, боюсь ли я рожать, я всегда совершенно честно отвечала «нет». Как будто предчувствовала, что рожать мне и не придется, вернее, рожать естественным путем. Хотя искренне настраивалась на ЕР.

11.02.19 у меня не опускалось давление ниже 145/100, а бОльшую часть времени было 160/120.  При этом самочувствие было отличным, я делала домашние дела, малыш пинался, как обычно, я даже сняла видео, как дрыгается живот. Но к вечеру, как я надеялась, давление не упало, в итоге муж вызвал скорую. Скорая, конечно же, меня госпитализировала — сюрприз-сюрприз! — на Комвузовскую, в ГПЦ, где я собиралась через три недели заключать контракт на роды. 
Там меня положили в реанимацию, потому что в обычной патологии беременных мест не было. Но я испугалась, конечно, знатно — даже из скорой мне не разрешили выйти самой, а везли на каталке, на каталке и в реанимацию перевезли, велели раздеться догола, сразу поставили катетер-бабочку, капельницу, уколы, КТГ, таблетки, тонометр, который мешал мне спать всю следующую ночь. 
Я практически не спала, нервы, плюс не особо понятно, что вообще со мной (ну, это мне непонятно, а врачам, похоже, сразу всё было понятно), плюс плачущая девушка по соседству, которая отходила от КС и всё спрашивала, как там ее ребенок. Ребенка в итоге ей принесли под утро, с ним было всё в порядке. Но я нервничала вместе с ней и молилась, чтобы у меня были естественные роды, а не КС. 

Молитвы мои в итоге, конечно, услышаны не были. Днем меня свозили на кресле-каталке на УЗИ, с ребенком — по УЗИ — было все в порядке. Я надеялась, что мне просто снизят давление и отправят к выходным домой, но днем пришла заведующая ГПЦ и сказала, что по КТГ ребенок плохо себя чувствует, что у меня тяжелая преэклампсия, что дольше сохранять беременность смысла нет и необходимо делать кесарево сечение. Конечно, я плакала (немножко), для меня это был большой шок, но я понимала, что речи о моем комфорте тут идти не может, главное, чтобы малыш был здоров.
Самое ужасное мое воспоминание из роддома до родов — это то, как ставили мочевой катетер. Я вообще не помню, чтобы мне было когда-то настолько больно. Я натурально ревела, медсестры, хоть и доброжелательные, но все равно говорили что-то из разряда «а как рожать собралась?». Девульки, по словам вашей же заведующей, меня просто разрежут и достанут из меня ребенка, разве нет?
Вообще, весь день прошел тоже ужасно, то отвалилось крепление катетера и у меня все подтекло, то встать куда-то надо, а страшно и неудобно, то повернуться хочу, а куча катетеров и трубок не дает — короче, хотелось плакать.
Мне начали ставить уколы, которые помогут раскрыться легким ребенка после операции, т.к. он еще сам мог бы не задышать. Всего уколов должно было быть 4, один поставили еще при поступлении в реанимацию (на всякий случай), один днем. 
Больше поставить не успели — к вечеру, когда я только свыклась с мыслью, что 14.02.19 будет днем рождения моего ребенка, пришли доктора (как обычно, целая ватага, что меня опять испугало) и сказали, что КТГ стала еще хуже и что операция нужна прямо сейчас.

Я была в шоке, я была напугана, меня потрясывало. Конечно, муж поддерживал, но все шло настолько стремительно, что я сама толком уже ничего не могу вспомнить. Помню, как подписывала согласие на операцию, помню, как меня повезли в операционную (совсем рядом), как поставили ооооочень больной укол, после которого жутко бросило в жар. По сравнению с ним, эпидуралку ставить было вообще не больно, хотя попали в нужное место мне не с первого раза. 
А потом меня уложили, поставили очередную капельницу. Привязали руки (как распятие, честное слово) и как-то незаметно для меня начали операцию. У меня зачесался глаз, я попросила кого-то, мне почесали глаз бинтиком. Что-то шутили между собой, вели обычные разговоры, меня это немного успокоило. Я даже не почувствовала, как делали разрез, поняла, что он уже сделан, только после того, как они начали лезть внутрь, чтобы достать ребенка. Такие себе ощущения, но я думала, что будет хуже. 
В итоге (по бумагам, я на деле не помню, как все проходило), через 5 минут после начала операции ребенка достали. Помню голос доктора «двадцать один-тридцать четыре», а потом через какое-то время Рома заплакал. Помню, что навернулись слёзы на глаза, что меня кто-то спросил, всё ли в порядке. Осознания, что у меня только что родился ребенок, особо не было, было волнение за него.
Меня начали зашивать, кто-то, то ли доктор, то ли медсестра сказали «Какой красивый шов получился. Эх, сама себя не похвалишь, никто не похвалит!». Рома плакал, пока его осматривал неонатолог, помню только сухие факты, его слова «два сто семьдесят, сорок пять». В итоге его запеленали, поднесли ко мне, такого маленького, такого серенького, сморщенного — я даже ничего не успела толком понять и увидеть, только поцеловала его, а потом его унесли. 

Всего операция шла полчаса, потом меня переложили на каталку и отвезли в ту же палату, где я лежала, только на другую кровать, как раз ту, где лежала прошлой ночью девочка с КС. 
Я отходила, морально приходила в себя, пыталась осознать. Позвонила Ване, написала маме и Ане. Плохо помню этот период, через какое-то время пришла медсестра, сказала шевелить ногами. Внезапно для меня анестезия довольно быстро отошла, но боль я не чувствовала, обезболивающее хорошо сдерживало. Но вот уколы этого обезболивающего сами по себе были очень больными. 

К утру на меня надели компрессионные чулки (а на операции их не было, потому что решение приняли экстренно и Ваня просто не успел бы их привезти) и велели потихоньку вставать. Пришел неонатолог, сказал, что Рому перевели в реанимацию, потому что он плохо дышит сам. Сказал, что на пуповине был так называемый истинный узел, и что неизвестно, чем бы все закончилось, если бы сейчас не сделали кесарево. Выживаемость при естественных родах при наличии узла на пуповине очень небольшая, достаточно в родах узлу затянуться — и через пять минут уже некого будет спасать, а ведь даже на экстренное кесарево нужно время (перевезти в оперблок, сделать анестезию и так далее). Я, конечно, едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Столько всего и сразу, сколько же можно?..
Потом попробовали сцедить молозиво, несколько капель, чтобы отнести в реанимацию. Его было очень мало, это было очень больно. 
Днем, когда я расходилась, мне разрешили сходить наконец-то к сыну. Это тоже ужасно оказалось, теперь это, наверное, навсегда будет самым ужасным воспоминанием — завешанный кювез, а под ним за стеклом лежит маааааааленький мой ребеночек, весь в катетерах и трубках, в горле трубка от аппарата искусственной вентиляции легких, а сам аппарат ужасно тревожно щелкает. Даже от воспоминания ком в горле, а что я чувствовала тогда — словами не передать, насколько это ужасно.

К вечеру меня перевели в обычную палату. Велели сцеживаться и носить молозиво в шприце каждые три часа Роме. Молозива практически не было, я плакала от отчаяния. Ваня передал мне молокоотсос и стерилизатор, молокоотсосом я хотя бы какую-то каплю выдавливала, но мне было ужасно плохо от осознания того, что ребенку нужно мое молоко, а у меня даже одной капли не набирается. 
Я ходила, относила молозиво. Стояла возле него, сколько могла (болела спина и живот). Смотрела на него, мечтала, как возьму скорее на ручки. Плакала, много плакала, хотя и понимала, что не стоит, что никому от этого лучше не станет. Но как можно сдержать себя, когда ты видишь его в таком состоянии, когда неизвестно, сколько он вот так еще будет — на поддержке ИВЛ? Обещала себе и ему, что всё будет в порядке, что скоро мы с ним будем вместе. Передавала от папы привет.

Так прошли три дня (кажется), а потом Рому перевели в больницу, потому что в роддоме дольше не держат. Меня в этот же день перевели туда, вернее, я сама перешла, это было соседнее здание. Но все равно ужасно, пакеты тяжелые, я после КС, а носить все самой, ладно хоть, половину помогла санитарка унести. 
Там практически ничего не изменилось, только вот условия были похуже — в плане близости Ромы. В роддоме, казалось, рядом всё — реанимация, оперблок, детская реанимация, отделении патологии и так далее. В больнице меня поселили в палату к девушке, которая родила тройняшек (!). Было ужасно душно и мало места после роддомовской палаты, я боялась, что наличие детей меня будет угнетать, но все было ок. Римма (мама тройняшек-девчуль) оказалась нормальной, мы с ней подружились, болтали, вместе ходили в столовую. Она занималась своими девочками, а у меня был день (вернее, сутки) сурка. Каждые три часа — сцедиться, отнести молоко в реанимацию на третий этаж. 
Сумеречно, на стенах фотографии детей, которые родились здесь когда-то недоношенными, а теперь здоровые и большие. Туда идешь медленно, боишься каждый раз — вдруг что-то стало еще хуже. Кормишь шприцом через зонд, держишь за ручку (тут мамы кормили детей сами, поэтому была возможность потрогать ребенка), умиляешься, иногда плачешь — и обратно уже почти бегом. Лишь бы поспать подольше, лишь бы молоко прибывало. 

Оно и прибывало, только очень медленно, я не успевала за темпами роста количества еды, которое нужно было Роме. Только могу сцедить 10 мл, а ему уже нужно 20. 
Через несколько дней я поднялась к нему под утро, начала всё делать, как обычно, и не сразу поняла, что что-то изменилось. Не было этого щелкания аппарата ИВЛ и масочка на лице была другой. Медсестра подтвердила, с ИВЛ его сняли, перевели на CPAP- просто поддержка дыхания, то есть, дышит он сам. 
Радости моей не было предела, да и в целом, в больнице было уже не так ужасно, я меньше плакала, больше радовалась каждому шагу вперед. Через выходные нас совсем перевели в одну палату из реанимации в отделение патологии новорожденных, там мы были уже вместе. Он лежал в кювезе, через трубочку в кювез просто поступал дополнительный кислород, но он ему был уже не нужен, его на следующие сутки уже убрали. Я его трогала, меняла памперсы, взвешивала, измеряла температуру и делала прочие манипуляции. Сама! Это было очень здорово после стольких дней ужаса и реанимации.
Первые сутки, правда, выдались ужасно сложными. У него на ноге был закреплен датчик, который измерял кислород в крови и пульс, но Рома очень активно дрыгал ногами, датчик начинал нервно пищать, я вскакивала постоянно, практически не спала. Пока не убрали датчик дня через два — я была как зомби.

А дальше всё шло очень быстро, сначала убрали зонд, он стал есть из шприца, потом убрали капельницу (инфузатор или как там его), потом переселили его из кювеза в кроватку (как же я радовалась, господи!). А потом нас вообще в другую палату перевели, и это был последний шаг перед выпиской — со второго этажа детки выписывались уже домой. 
Было сложно, иногда под вечер на меня такая усталость накатывала, я просто хотела на ручки и домой, плакала. Но с каждым шагом вперед становилось легче. С грудным вскармливанием не заладилось, смесью все равно пришлось докармливать.  Он и сейчас частично на смеси, но мы уже делаем шаги к переходу на ГВ. 

Доктор сказала, что посмотрит на его состояние и выпишет нас, вероятно, третьего марта. Так и случилось, но радости я практически не чувствовала — во-первых, ужасно устала и просто хотела домой, во-вторых, у мужа умерла мама накануне выписки. Так что всё прошло сумбурно. 
Дома мужу за эти недели пришлось в экстренном порядке делать ремонт и собирать кроватку. Дома, конечно, здорово и гораздо лучше, чем в больнице, хоть и пришло осознание, что теперь мой ребенок полностью на моей ответственности. Но за время пребывания в больнице я уже наловчилась в уходе за ним (практически), поэтому в бытовом плане было не сложно. 


В общем, вчера Роме исполнился месяц, он прибавляет в весе, растет, и это здорово. Но первые три недели (наверное, особенно, первые две) были самым сложным временем в моей жизни. Когда тяжело ему, тяжело тебе, а ты ничего поделать не можешь, всё сейчас зависит от него и от персонала больницы. К слову, весь без исключения персонал в больнице очень дружелюбный, всё рассказывают и объясняют, поддерживают. Обычно такого от врачей не ожидаешь, всё же, главное — это вылечить ребенка, а состояние матери при этом мало кого обычно волнует. В интернете много статей и групп, но мне не хватало какой-то концентрированной информации об этапах выхаживания, о психологическом состоянии, поддержке. Безусловно, есть много горячих линий по психологической поддержке, но не все люди любят говорить с кем-то по этому поводу. Мне было бы проще узнать информацию самостоятельно из какого-то источника, а приходилось по крупице выискивать. 
А еще поддерживало осознание того, что скоро домой. В больнице есть несколько мам, чьи дети на ИВЛ уже не первый месяц — и вот на их месте я бы точно поехала кукушкой, я три недели-то еле выдержала, а они вообще героини. Но видно по ним, конечно, что они всё уже просто на автомате делают. Лично мой мозг после всего этого решил, что проще оставить в памяти голые факты, я многого уже не помню. Наверное, это способ организма избежать депрессии.

Больше всего во время беременности я боялась преждевременных родов, поэтому, чем ближе были роды, тем больше я радовалась — «вот, сегодня n недель, а значит, что он выживет с n% вероятностью, если решит родиться сейчас». В итоге так и случилось, просто решил тут не он и не я. Но, как оказалось, это был наилучший вариант для нас обоих, и сейчас, конечно, я это понимаю.
В итоге ему уже месяц, а по факту он еще две недели должен был находиться внутри меня. Ну, что ж я могу сказать, не судьба — как и вся беременность, роды прошли тоже не по плану. 

Но всё, тьфу-тьфу-тьфу, налаживается. Осталось наладить ГВ, посетить специалистов, поставить прививки. Это такая фигня по сравнению с тем, что было там, в роддоме и больнице.

Будем расти. Но на второго ребенка я вообще не решусь, наверное, никогда (во всяком случае, я думаю так сейчас). Это ужасно страшно и сложно. А вообще — дети это, конечно, очень здорово. Особенно когда твой ребенок сытый и довольный, здоровый, улыбается во сне у тебя на руках. Ради этого стоило пережить всё, что я пережила.